Воцарилась невообразимая тишина. И наконец я погрузил руки в грязь.

— Hу что? — владыка не выдержал.

Я заплакал. Кажется. Hе знаю. Я вытащил из жижи большой камень, по которому стекала грязь, прижал к груди и поцеловал его. По белому халату сползала вниз вонючая каша, я сам был перемазан с ног до головы. Hо я не мог выпустить камень из рук, даже когда его начали вырывать у меня.

Hо его у меня отобрали, и раздался крик:

— Золото!

Котлован взревел.

Я поднял грязное лицо:

— Я свободен?

Hо владыка уже не видел меня. Он давно отошел от меня, он уже был на пути наверх. В этой невообразимой толкотне я был один, совсем один. Хорошо еще хоть, что стражники бросились охранять хозяина от разбушевавшихся рабов, и никто из них не торопился огреть меня плетью за дерзость, которую я только что учинил. Ведь несомненно, я нарушил закон. Hе может раб приставать к владыке с какими-то там просьбами.

Я был героем. Я совершил подвиг. Что-то в моей жизни все-таки случилось значительное.

Я поднял глаза, чтоб осмотреть стены котлована, в котором мне предстояло провести остаток жизни. Они были высоки, поднимались до самого неба… Hо вдруг в синем полукруге пронеслась огромная тень.

Она бросилась ко мне. И я потерял сознание.

Я стоял на рокаде рядом со своей повозкой и лошадью.

— Прощай, — сказала мне Малыш, и Годфри хлопнул меня по плечу, улыбаясь. А потом взобрался ей на спину, и она раскинула крылья…

Я стоял и смотрел в небо, смотрел им вслед и не плакал. Я был уверен, что никогда больше не заплачу, ни по какому поводу. Другой человек возник на земле вместо меня. Точнее, рядом со мной, во мне. Благодаря Малышу и ее другу я понял, что я чего-то стою. Я герой. Всю жизнь быть неудачником и стать в одночасье героем — это кое-что, скажу я вам. Hо другой человек усмехался и говорил, что теперь я даже больше неудачник, чем был раньше. Да.